Печать

ОПАЛЕННЫЕ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМЫМ (Сибирский труженик, №45, 2007 г., С.6)

НА ПАМЯТЬ О СЕБЕ ТОЛЬЗЯК ОСТАВИЛ САД (Сибирский труженик, №44, 2006 г., С.8)

ПОКАЯНИЕ ПЕРЕД РОССИЙСКИМ КРЕСТЬЯНСТВОМ (Сибирский труженик, №43, 2008 г., С.5)

В ПАМЯТЬ ОБ ОМСКИХ КРЕСТЬЯНАХ (Сибирский труженик, №43, 2007 г., С.8)

РАССКАЗЫ МОЕГО ОТЦА (Сибирский труженик, №46, 2010 г., С.5)

ИСЧЕЗНУВШИЕ С КАРТЫ РАЙОНА (Сибирский труженик, №48, 2010 г., С.5)

БЕЗ ЗАЩИТЫ, БЕЗ ПРАВА, БЕЗ МОГИЛ, БЕЗ КРЕСТА (Сибирский труженик, №48, 2010 г., С.5)

И ЕЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГРОЗИЛ «ЧЕРНЫМ ВОРОНОМ» (Сибирский труженик, №43, 2009 г., С.1,5)

НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ЭРНЫ И ИВАНА ШТРАСГЕЙМОВ (Сибирский труженик, №43, 2014 г., С.6)

ВСЕМ, КТО БЫЛ КЛЕЙМЕН 58 СТАТЬЕЙ (Сибирский труженик, №44, 2012 г., С.5)

ПИСЬМО ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА НА МНОГОЕ ОТКРЫЛО ГЛАЗА (Сибирский труженик, №43, 2015 г., С.5)

ТОТ СТРАХ ОСТАЛСЯ НА ВСЮ ЖИЗНЬ (Сибирский труженик, №43, 2011 г., С.8)


 

ОПАЛЕННЫЕ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМЫМ (Сибирский труженик, №45, 2007 г., С.6)


   23Горьких страниц в истории нашего народа немало. Но одно дело, когда ты знаешь о них как об историческом факте, и совсем другое, когда беда приходит в твой дом, разрушая сложившийся уклад, разлучая отцов с детьми, мужа с женой, оставляя в судьбах черный след.


   Когда в Эстонке стали ходить слухи о том, что коммунистам не нравятся гордые и независимые, и не мешало бы Веберу на время уехать из района, как уже сделали два его брата, Август Карлович, в чьих руках спорилось любое дело, а был он и кузнец, и портной, и пчеловод, ответил, веря в справедливость: «Я никому ничего плохого не сделал». Но кому что докажешь, если на тебе клеймо сына раскулаченного. Такого не прощали.
   1 августа 1937 года, у дома Веберов остановилась полуторка. Ребятня с интересом разглядывала незнакомых людей в милицейской форме. Даже в кузов заглядывали - в ту пору не каждый день в деревне появлялся автомобиль. Вся семья Веберов сидела за столом, обедала, когда вошли три милиционера. Начался обыск. У главы семьи забрали всю охотничью амуницию: ружье, патронташ, патроны, запас дроби, Мать Августа, прижав к груди самую дорогую семейную реликвию - библию, шептала молитву. Один из милиционеров подошел и вырвал у нее из рук книгу. Все это происходило на глазах троих детей Августа, самой младшей из которых, Валентине, было только шесть лет.

   В этот же день забрали брата, Павла; который; прощаясь, оставлял дома жену и шестерых детей. И никому не было дела до того, как они будут жить без отца и кормильца. В Лилейке забрали двух женщин и всех увезли в Седельниково. Не один раз жена Августа съездила туда, прося встречи с мужем и передавая ему еду, а сколько слез пролила над запиской, которую нашла в ребре туеска из-под меда, которую ей вернула охрана, В ней муж писал: «Мария, воспитывай детей, как знаешь, я осужден на 25 лет. Вернуться я уже не вернусь»...

   Эту горькую историю мне рассказала Валентина Августовна Ходоренко, младшая дочь Августа Вебера. В День памяти жертв политических репрессий она вместе с другими, также несущими в себе память об отнятых отцах и матерях, обездоленном детстве, пришла в центральную библиотеку, где вспоминали о трагических годах российской истории и миллионах лишенных жизни наших соотечественниках.
   Много лет Мария Вебер искала следы пропавшего мужа. Спустя пять дней после ареста и допросов, во время которых энкавэдэшники добивались от него признания в контрреволюционной деятельности против власти, Вебера вместе с другими осудили, а затем отправили в Тару. И больше о нем семья ничего не слышала, ни о нем, ни о тех, кого взяли вместе с ним. В Тарскую тюрьму они не поступали. В семье тогда решили, что их просто расстреляли по дороге.
   Всю жизнь, до 1954 года, Мария Вебер искала своего мужа, писала во все инстанции и заклинала детей, чтобы те не рассказывали об отце. Как ни странно, но старшего из сыновей Августа взяли на фронт, и он защищал Родину под Ленинградом. Из промерзлых окопов Ленинграда он привез тяжелую болезнь, от которой и умер после войны.
   Только в 1991 году Валентина Августовна получила бумагу о реабилитации отца и смехотворную компенсацию за конфискованное имущество.
   На глаза Валентины Августовны наворачиваются слезы. И нет утешения ее сердцу, потому как нет даже холмика, горстки земли, которой можно было поклониться. В память об отце на могильной плите матери она написала и о судьбе своего отца, сгинувшего ни за что 70 лет назад. Это, чтобы внуки и правнуки знали о трагедии их семьи.
   И таких, как Валентина Августовна, на этой встрече было немало. У большинства погиб отец, у других - оба родителя. Их выгоняли из родного дома, обрекая на попрошайничество. Им суждено было выжить и продолжить род своих отцов, но за это они благодарны уже другим силам

Надежда ТИГОВА.
На снимке - из поколения 37-го: Валентина Августовна Ходоренко и Татьяна Дмитриевна Грицина.
Фото автора.

 НА ПАМЯТЬ О СЕБЕ ТОЛЬЗЯК ОСТАВИЛ САД (Сибирский труженик, №44, 2006 г., С.8)


   24Всем известно, что Седельниковский район, ка и вся Омская область, в разные исторические эпохи заселялся переселенцами из европейской части России. В их числе была и эстонская семья Тользяков Августа Ивановича и Розы Ивановны.
   Прибывшие в наши края, они получили участок земли в будущей деревне Лилейка. «Это был сплошной урман. Мы строили здесь землянки и одновременно закладывали добротные дома. Лес был на месте – строй, что хочешь. Вели и раскорчевку леса под пашню и сенокос. Спать было некогда. Часто работали день и всю лунную ночь», - вспоминал Август Иванович.
   Рядом поселился его брат. Иногда между ними возникали трения, и Август Иванович решил подыскать другое место. Его привлекал хуторской образ жизни. В четырех километрах от деревни Сыщиково стояла мельница Сосниных. Вот ее Тользак и купил в 1916 году за 1600 рублей.
   Из Кустака, Сыщикова, Воскресенки, Усть-Инцов, Рубцовки возили к нему на помол зерно. Платили за пуд 5 копеек. Там же Август Иванович запустил чесальную машину для шерсти. Недале-ко от мельницы стоял дом, который пришлось перенести на возвышенное место из-за весенних паводков.
   А еще Тользяк любил заниматься садоводством. Так как земли в округе было много, заложил сад площадью в 2 гектара. Только яблонь разных сортов было посажено 600 штук. Много было и малины, смородины, крыжовника. Кроме того, Август Иванович имел от 20 до 100 семей пчел, до 20 голов крупного рогатого скота, 5-6 свиней, 2 лошади.
   После Октябрьской революции 1917 года наступили новые порядки. Тользяков отнесли к разряду кулаков. В его хутор стали часто наведываться опреуполномоченные. Поэтому Август Иванович передал свое хозяйство в образовавшийся в начале 30-х годов колхоз «Трудовое знамя». А его самого оставили здесь мельником, там он и проработал большую часть своей жизни. Одновременно продолжал заниматься своим любимым садом.
   В те годы в Омской области был один сад - Кизюринский, куда Август Иванович ездил ежегодно, чтобы перенять что-то у других и поделиться своим опытом. Там он покупал семена, саженцы. И его сад постепенно разрастался. Появились серебристые тополя, красная черемуха, черноплодная рябина, белая малина. И сам он путем прививок выводил новые сорта. Постоянным помощником у него была жена, Роза Ивановна. Главным образом она вела домашнее хозяйство. Баба Роза, как ее все звали, много времени проводила и на пасеке.
   Тользяки работали в тесном сотрудничестве с колхозом, поэтому председатель колхоза нередко посылал к Августу Ивановичу помощников. Чаще всего ему оказывала помощь Скуратова Евдокия Васильевна. Приезжали и школьники, в том числе из Седельниковской средней школы. Они пололи тропинки, обрабатывали клумбы с цветами. Особенно их привлекали гладиолусы, которых в саду Тользака было несколько видов.
   Много сажали Тользяки свеклы, которую перерабатывали на Седельниковском пищекомбинате, получая патоку, морс и квас. А из садовой смородины и малины варили варенье.
   Начавшаяся в 1941 году Великая Отечественная война вновь изменила жизнь людей. Одни были мобилизованы на фронт, а оставшимся в тылу пришлось взваливать на себя тяжелое бремя обеспечения воюющей Красной армии всем необходимым.
   Август Иванович по возрасту на фронт не попал. Семья его продолжала трудиться в тылу, заниматься своим делом. Ягоды и мед из его сада сдавались в колхоз и раздавались на трудодни, а также вывозились в Седельниково на базар. В Фонд обороны Тользяк пожертвовал 6 пудов зерна и 15 тысяч рублей, которые пошли на строительство танковой колонны «Омский колхозник». Август Иванович очень хотел, чтобы его сын громил врага на именном танке. К сожалению, его мечта не сбылась. Юлиус Августович погиб еще до того, как омская танковая колонна попала на передовую.
    Август Иванович получил от Верховного главнокомандующего благодарность. Она долго висела в комнате на видном месте. Благодарность была объявлена Тользяку за оказанную им помощь фронту.
   Август Иванович был садоводом от бога. Часами мог рассказывать о том или ином саженце и о его развитии.
   В 1939 году он был участником Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. В комнате Августа Ивановича на столе стояли 2 ящика. В одном лежали сотни открыток с поздравлениями, в другом - оплаченные счета за выписанные по почте товары для сада. Как настольная книга, лежал календарь, где отмечались сроки тех или других садоводческих работ. Часто погибали саженцы или цветы, но он снова выписывал семенной материал, и опыт повторялся. Мечтал о большом количестве полиэтиленовой пленки, которую тогда было очень трудно достать.
   В начале 70-х к Тользякам пришла беда. Случился пожар. Сгорел амбар, а вместе с ним и все садовые материалы и инвентарь. А в 1972 году не стало и самого садовода.
   Но жители района до сих пор ездят в бывший сад Тользака за саженцами. Вот только пока не находятся энтузиасты, которые бы наследовали и продолжили его дело.

Иван СЛАСТНИКОВ, зять А.И. Тользяка. с. Евлантьевка.
На снимке: Август Иванович и Роза Ивановна Тользяки.

 

 ПОКАЯНИЕ ПЕРЕД РОССИЙСКИМ КРЕСТЬЯНСТВОМ (Сибирский труженик, №43, 2008 г., С.5)


   В последних числах октября мы по традиции вспоминаем тех, кто своим имуществом, здоровьем, а то и жизнью заплатил за амбициозные планы большевистских вождей в 20-50-е годы прошлого столетия.
   Более двенадцати лет в нашей области существует редакция Книги Памяти жертв политических репрессий, итогом работы которой стал выпуск одиннадцати томов Книги, где поименно названы пострадавшие по печально известной 58-й статье УК РСФСР.
   Сегодня редакция работает над составлением Книги памяти раскулаченных крестьян, архивные дела которых хранятся в Государственном архиве Омской области. При знакомстве с этими материалами предстает ужасающая картина произвола, когда целые семьи с грудными младенцами и стариками изгонялись из родных домов, ссылались в необжитые районы, а их имущество, нажитое тяжелым трудом, передавалось в нарождающиеся колхозы, а то и просто раз-граблялось.
   Смертность же от голода, холода, болезней в местах ссылки была ужасающей. Убеждаешься в этом, анализируя материалы, предоставленные редакции информационным центром УВД Томской области, а также дела лишенцев, хранящиеся в нашем Государственном архиве. Вот один из примеров: Черняев Марк Федорович, 1872 г.р., деревня Владимировка Колосовского района. Вместе с ним были высланы в мае 1931 года в Каргасокскую комендатуру Томской области жена, сын Леонтий, сноха Мария, их дочь Зоя, сын Марк. К 1933 году в живых осталась только Мария с малолетней дочерью. Такие примеры можно приводить снова и снова. Их тысячи. Возвратиться в родные места можно было «по глубокой старости», на иждивение родных или будучи несовершеннолетним, оставшимся без родителей. Но и это было делом весьма хлопотным.
   В архивных делах хранятся множественные обращения раскулаченных крестьян в различные инстанции с просьбой восстановить в избирательных правах и разрешить вернуться на родину. Эти обращения - свидетельства произвола властей, тяжелейших условий жизни в местах ссылки и полного бесправия. Власти по своему усмотрению могли перемещать высланных из поселка в поселок, отправлять на лесозаготовки или в шахты Кузбасса. Случалось и самовольное возвращение из ссылки, без документов, без малейшей возможности найти какую-либо работу или вступить в колхоз. Чаще всего самовольно возвращались женщины с детьми после смерти мужа. Их слезные письма в различные инстанции с просьбой «снять лишение», чтобы иметь возможность прокормить детей своим трудом, редко трогали власть предержащих. Даже такие: «Если представить мою жизнь в настоящих условиях, то хоть бы покончить с таковой, чем так жить». Это из обращения в Любинский РИК Елены Смолиной, матери пяти малолетних детей, семья которой была выслана за то, что владела 1/3 частью молотилки. И даже «идеологически верные» формулировки не помогали: «...помогаю строить единую нашу страну социализма на почве великого урожая, ибо я не хочу жить единолично, а хочу вместе со всеми колхозниками шагать в ногу». Это из обращения в тот же Любинский РИК Варвары Ледовской, матери четверых малолетних детей, вернувшейся с поселения самовольно.
   Только в 1936 году, с принятием «Сталинской конституции», многим раскулаченным будут возвращены избирательные права, а значит, и возможность работать в колхозе либо на производстве. Но это не означало, что все сосланные получат право вернуться на родину. Этого предстояло ждать еще более десяти лет.
    Реабилитация репрессированных крестьян началась в 1989 году, с того же времени начались выплаты их потомкам за незаконно изъятое имущество. Таким образом государство признало факт репрессий против крестьян в угоду политическим амбициям тогдашнего руководства страны.
   Плоды насильственной коллективизации мы ощущаем и сегодня. Уничтожены крепкие крестьянские роды; согнанные со своей земли земледельцы утратили связь с ней, превратились в исполнителей чужой воли. Деревня всегда была хранительницей народных традиций, православного миропонимания. Уничтожив ее лучших представителей, власть получила опус-тевшие деревни, циничное отношение к труду, бесчисленные продовольственные кризисы, случавшиеся в 30-е, 50-е, 60-е и последующие годы... Выкорчевав мысль о самостоятельной работе на земле, трудно вернуть ее в сознание народа.
  Думается, этому могут помочь не только экономические меры, но и покаяние государства перед незаконно репрессированным в 30-е годы крестьянством, в том числе и выпуском многотомной Книги Памяти, работу над которой ведет наша редакция.
   Мы постоянно ощущаем поддержку областной власти, широкой научной общественности, а также граждан, чьи родные и близкие в свое время стали жертвами насильственной коллективизации. В портфеле редакции уже немало документов, воспоминаний и других материалов для будущих томов Книги Памяти. Мы будем благодарны всем, кто откликнется на нашу традиционную просьбу поделиться воспоминаниями о времени раскулачивания, прислать рассказы своих близких, фото и другие материалы. Наш адрес: 644007, Омск, ул. Чернышевского, 4, редакция Книги Памяти жертв политических репрессий.

Маргарита СБИТНЕВА,
главный редактор Книги Памяти жертв политических репрессий

 В ПАМЯТЬ ОБ ОМСКИХ КРЕСТЬЯНАХ (Сибирский труженик, №43, 2007 г., С.8)


   В эти октябрьские дни мы отмечаем 70-летие большого террора. Но если быть точными, репрессии против любого инакомыслия начались в советской России задолго до черного 1937-го. Особенно страшными были 1930-1932 гг., когда тысячи и тысячи крестьянских семей - с грудными младенцами и стариками ссылались в ледяные пустыни, «за болота». Новорожденным колхозам нужны были скот, молотилки и сеялки, дома под сельсоветы и клубы, и не нужны были те, кто кровавыми мозолями все это вырастил, нажил, построил...
   По решению губернатора Омской области редакция Книги Памяти жертв политических репрессий «Забвению не подлежит» продолжает подготовку к изданию новых томов, посвященных раскулаченным, то есть обобранным до нитки и высланным в ледяные пустыни севера Тарского района, Нарымского края, в шахты Кузбасса. Небольшой коллектив редакции уже изучил треть дел, относящихся к тем трагическим для тысяч крестьянских семей событиям и хранящихся в Государственном архиве Омской области. Уже составлены списки безвинно пострадавших жителей Называевского, Москаленского, Ново-Омского, Одесского и других районов области. За каждым именем этого списка - целая семья: жены, дети, родители; от трех до десяти-одиннадцати человек! Их так и ссылали, с грудными младенцами и стариками, зачастую на верную смерть.
   В нашей области страшным местом ссылки крестьянских семей были земли на таежной реке Кулай - на севере Тарского района. Летом эти места непроходимы из- за болот, потому и гнали по зимнику, обоз за обозом. Даже не давали похоронить умерших в пути - их хоронили жители тех сел, через которые шли раскулаченные. А когда закончились обжитые места, не хоронили вообще...
   В память об этих страшных событиях при поддержке правительства Омской области была организована экспедиция в Тару и дальше - на Кулай. В состав ее вошли молодые люди, будущие историки-архивисты из ОмГТУ, учащиеся ГОУ НПО-46, которые каждый год принимают участие в поиске останков погибших советских солдат в годы Великой Отечественной войны. Теперь им предстояло узнать о войне, объявленной властью собственному народу. В состав экспедиции был включен и редактор-составитель Книги Памяти Т.Г. Четверикова. Материалы, привезенные из экспедиции, обязательно войдут в Книгу Памяти. Правда, срок выхода очередных томов сегодня назвать сложно. Идет кропотливая работа, зачастую она носит исследовательский характер. К тому же приходится учитывать грамотность работников сельсоветов и самих крестьян, проверять и перепроверять сведения. Но готовящееся издание не из тех, что должно выйти скорее, а из тех, что должны быть наиболее точными, выверенными, наиболее полными. К тому же с каждым годом открываются все новые и новые факты, относящиеся к трагическому времени раскулачивания. Повторим еще раз: для нас очень важны любые свидетельства того времени. Будем благодарны за документы, фотографии, воспоминания тех, кто прошел ужас выселения и ссылки.
   

   Напоминаем наши координаты: 644007, Омск, ул. Чернышевского, 4. Контактный телефон 35-71- 95, E-mail: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра..">Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра..
   Только вместе, всем миром мы сможем создать Книгу Памяти безвинно пострадавших, возвратить из небытия имена честных тружеников.


М. СБИТНЕВА,
главный редактор Книги Памяти жертв политических репрессий.

 

 РАССКАЗЫ МОЕГО ОТЦА (Сибирский труженик, №46, 2010 г., С.5)


   Почему Барбара Детлова наотрез отказалась вернуться на родину и запретила дочери переписываться с ее сверстниками из ГДР.

25
   Я родилась в конце 1949 года. Когда была маленькой и училась в школе, я не слышала слов «репрессия», «реабилитация». В нашей семье они тогда не произносились. Впервые о том, что взрослые: отец, мать сестра, братья - знают что-то такое, что знать мне не положено, я поняла после одного случая.
   Кажется, я уже начала учиться в школе, когда однажды застала всех моих близких в страшном волнении и беспокойстве. Мама плакала навзрыд. Так плачут от большого горя. Мои старшие брат и сестра молчали. Я не слышала и не видела в нашей семье ссор и скандалов, поэтому мне показалось странным, что в доме что-то неладно. Что произошло, я поняла много лет спустя.
   После XX съезда КПСС, который состоялся в феврале 1956 года, немцам Поволжья было разрешено вернуться в прежние места проживания. Взбудоражены были многие. Решение уехать в Саратовскую область, где появились на свет мои родители и старшие сестра и брат, пришло в голову отцу. Вот я и застала всех при обсуждении этого вопроса.


   Брат с сестрой молчали, так как они очень уважали решение старших в семье. Но мама воспротивилась. Она кричала: «Я никуда не поеду, я боюсь потерять то, что у меня есть, а вдруг власти переменят свое решение? Я так устала от мытарств и страданий! Ничего, кроме горя, я не видела в последнее время!».
   Отец очень любил и почитал маму, что было заметно даже нам, детям. Мы никуда не уехали и продолжали жить, как жили. И я ни разу после этого не слышала слов сожаления. Это просто никогда не обсуждалось. А многие семьи ухали. Некоторые даже - за границу.


   Мне было лет 11 или 12. В школе предложили переписываться с пионерами из ГДР. Мне очень хотелось этим заниматься. Я взяла адрес и старательно написала письмо на немецком языке. Вскоре пришел ответ. Я не скажу, что меня во всем контролировали, но письмо из ГДР я показала маме сама. Реакция на прочитанное мамой письмо меня потрясла. Его просто сожгли, и мне было запрещено переписываться. Я так и не поняла, почему мне нельзя общаться с друзьями из другой демократической страны. Этот страшный испуг родителей для меня был непонятен и необъясним.


   То, что моя семья репрессирована, я узнала уже взрослым, сложившимся человеком. Не из школьных учебников, не из институтских лекций по истории, которую я полюбила сразу же и безоговорочно в 4 классе, не от учителей, которые мне рассказывали историю моей страны. О том, что детей признавали социально опасными по национальному признаку, по рождению, что террор и доносы, унижение человеческого достоинства многие годы были в СССР нормой жизни, что за одну ночь люди седели и лишались рассудка, и что я, только что родившийся ребенок, являюсь врагом народа, - обо всем этом я узнала от своего отца.
   Отец мой, Детлов Филипп Иванович, 1909 года рождения, был репрессирован вместе с моей мамой, урожденной в 1910 году Рауш Барбарой Адамовной и с детьми - Иосифом и Анной.


   Рассказывать о годах репрессий отец начал мне, не думая, что это превратится в монолог длиной в целое десятилетие. Сначала это были какие-то отрывки из жизни, запомнившиеся случаи. А потом я без этого уже не могла нормально, спокойно жить. Он рассказывал мне всё. Рассказывал просто и понятно. Говорил только по-немецки, иногда что-то уточняя на русском языке, которым владел очень хорошо.


   Говорить по-русски отец выучился самостоятельно. Молодым пареньком он решил поехать на заработки. Приехал в Минск, совершенно не зная русского языка, так как учился в немецкой школе. Нанялся работать к богатому еврею возчиком. А как возить на лошадях грузы, не умея ни говорить, ни читать по-русски? Ни объявлений прочитать, ни с хозяином общаться, ни с людьми поговорить. Поэтому в первый же вечер пристал к напарнику: «Покажи русские буквы». Тот показал. Ночь не спал молодой немец, повторяя буквы, складывая слова. Все делал мысленно. Просто лежал и заучивал русский алфавит и русскую орфографию. Утром поехал с грузом в назначенное место. Во все глаза глядел на всякие вывески и объявления, благо, что они были написаны крупными буквами. Так до конца рабочего дня и читал. Ну, а потом, как говорится, дело техники. И разговаривать на русском он быстро научился, правда, сначала говорил, где коряво, где невпопад, со страшным акцентом, но потом всё более чище и чище. Хозяин-еврей удивлялся его языковым успехам: «Ну, молодец, молодец, хвалю». Знание русского языка отца всегда выручало. Особенно в трудовой армии, где он провел пять лет - с 1941 по 1946 год.
   Перед Великой Отечественной мои родители жили недалеко от города Камышина. Когда началась война, немцы Поволжья не ожидали такого поворота событий в своей национальной республике.
   И не только они, но и представители других национальностей и народностей не думали, что их насильно и внезапно депортируют в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию. Но этот страшный день наступил. Приказом Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 года лица немецкой национальности подлежали высылке. Через несколько дней после его выхода людям было приказано собрать свои вещи, детей, продукты. А потом всех свезли на железнодорожную станцию. Здесь формировались эшелоны.
   Ехали в товарниках. Моих родителей сразу разлучили. Отца направили в трудовую армию в Свердловскую область. Мама с детьми поехала в Сибирь. Когда господь позволил им вновь соединиться, они целый год рассказывали, как жили друг без друга.
   Историю мамы я услышала тоже из уст отца. Нам, детям, она старалась об этом не говорить - не могла. К началу Великой Отечественной войны у моих родителей было трое детей. Дочь, прожившая всего 62 года, брат, который и сейчас живет (это были старшие дети), и самый маленький - восьмимесячный мальчик. Было начало сентября, в вагоне из-за тесноты жарко. Поезд шел медленно, стоял на станциях и полустанках часами и сутками. Все съестные припасы практически кончились, мама ослабла - всё, что еще оставалось из еды, она отдавала старшим детям, а маленькому нужно молоко, которого в её груди не было. Ребенок плакал, искал грудь, но уже не молоко она выделяла, а кровь. Мама давала младенцу разжеванные, завернутые в тряпочку корочки хлеба, но он уже не мог сосать. В конце концов малыш умер. На очередной остановке его трупик унесли.
    Никто из переселенцев ничего не требовал, сносили всё молча. У каждого было своё горе.


   В Сибири им назначено было жить недалеко от Омска, в деревне Крупянка. Прибыли они сюда в конце сентября. Местные жители уже выкопали картошку. Есть маме с детишками было совершенно нечего. Власти не интересовались, чем будут питаться прибывшие люди. Единственное, что удавалось, - так это ходить по картофельным полям и выискивать оставленные в земле или не собранные клубни. Но колхозные поля убирали тогда тщательно: ведь война. Поэтому даже мелкую картошку отыскать на них было большим счастьем.


   В детстве мне казалось странным, что в нашей семье никогда не готовят грибов. У подружек в летнюю пору грибные блюда были излюбленными, да и меня часто приглашали поехать в лес за грибами. Но мне всегда говорили: «Нам не надо грибов». А потом я узнала, что мама терпеть их не может, потому что объелась и не раз травилась ими. Это было в военные годы. Тогда старались собрать любые грибы, лишь бы попались. Порой их не доваривали. А в первую военную осень их и готовить было не на чем, так как не было никаких дров. Даже сушняк в лесу нельзя было собирать.
   Все эти трудности мама пыталась понять, но с тем, что её могут разлучить с детьми, смириться не могла. В это ей просто не верилось. Вот что рассказывал мне отец: «Когда формировали вагоны с переселенцами, чтобы отправить в Сибирь, они несколько дней провели на вокзале в ожидании отправки. И перед ними по полу вокзала ползали вши. Иногда было слышно, что их давят ногами. Казалось, что они едут в ад, что сердце не выдержит людского горя, и что где-нибудь мама упадёт, и дети останутся одни. Но она не упала, не умерла, всё выдержала. А вот с детьми её все-таки разлучили. Уже в Сибири, через несколько месяцев после прибытия в Крупянку, её отправили на работу в Омск». Мама работала на кирпичном заводе в Кировском районе. Теперь на этом месте чудное озеро. Волею судьбы так случилось, что я часто хожу мимо этого прекрасного места и думаю о маме. А в тот страшный год её дети остались со старшей маминой сестрой, у которой тоже были дети, а муж находился в трудовой армии. Хотели и сестру разлучить с детьми, но она проявила упрямство. Когда пришли её забирать, она легла на пол и пригрозила: «Если тронете, я покончу с собой». Бригадир, которому было поручено доставить в Омск всех женщин-переселенцев, отступился. То ли он сумел как-то оправдаться за свою не исполнительность, то ли произошел какой-то сбой в отлаженном репрессивном механизме, но так или иначе тетя Катя осталась со своими детьми и забрала к себе моих сестру и брата.


   А каким удивительным человеком была моя сестра Аня! В школу она пошла в Крупянке, из-за начавшейся войны, не по возрасту поздно. Всем местным детям в классе давали старые газеты, на которых они писали чаще углем, а ей и другим репрессированным писать было не на чем. Местные запишут таблицу умножения, и по этим записям дома учат. Сестра же запоминала в классе, а потом повторяла по несколько раз. Дома все лягут спать в ряд на пол (в одной избе жило три-четыре семьи), а она пристроится ближе к маме и просит: «Проверь у меня таблицу умножения». Закончив школу, она так хотела учиться дальше, но по законам того времени спецпереселенцам не разрешалось поступать в высшие учебные заведения.


   Отец иногда спрашивал: «Зачем всё это делалось?» Я думаю, что он ждал от меня какого-то ответа. Ведь теперь обо всем можно открыто говорить. Зачем нас унижали, мучили, терзали наши души? Разве это можно оправдать? Да, я проработала 33 года учителем истории в школе, у меня 42 года общего трудового стажа и есть, конечно, свое видение истории, но твердо ответить, зачем это было, и я отцу не смогла. Можно было сказать, что нет оправданий террору и насилию, издевательствам над человеческой личностью, что отнимать жизнь, которая дарована природой, никому не позволено, даже государству. Но это значит - не сказать ничего. Нет, не это он хотел от меня услышать. А что еще?..
   

   Прошли годы, мою семью реабилитировали, правда, не все дожили до этого. А теперь я рассказываю обо всём, что было с моими родителями своим детям и внукам.
   Мне повезло куда больше, чем моим родителями и старшим сестрам и братьям: я смогла беспрепятственно учиться, заниматься любимым делом, не бояться рожать детей, которых причислят к врагам народа, жить, где хочу, и любить, кого захочу. Но ведь все это полное человеческое право имели получить и те, кому я обязана своей жизнью. Вот только, увы, жили они в такое время, когда на это право надевали такую прочную узду, из-за которой стонала и тряслась от страха вся наша огромная страна. Не дай бог, чтобы всё это еще раз повторилось.


Лидия ЛЕПЕШКИНА,
учитель истории Унарской средней школы.
На снимке из семейного альбома автора - Филипп и Барбара Детловы с детьми.

 

 ИСЧЕЗНУВШИЕ С КАРТЫ РАЙОНА (Сибирский труженик, №48, 2010 г., С.5)


   И вновь мы возвращаемся к истокам истории нашего края - продолжаем публиковать материалы об исчезнувших с карты района населенных пунктах.

26


   КУСТАКСКИЙ СЕЛЬСКИЙ СОВЕТ
   В 1926 году в него входили деревни Кустак (1890 г.), Николаевка (1908 г.), Поповка (1905 г.), Романовка (1905 г), Смирновка (1905 г.), хутора Никольский (1915 г.), Романовский (1908 г), Смирновский (1908 г).
   Кустак заселяли переселенцы из Кировской области, уезда Коктельнич. Первые жители обосновались на берегу речки Кустак, поэтому и деревню назвали так же. Деревней управлял выбранный жителями староста. Кустакцы занимались сельским хозяйством: сеяли рожь, овес, лён. Урожай продавали в Тару. Все жители держали коров, сдавая излишки молока в Кустакский приёмный пункт. Разводили овец, коней, «гоняли ямщину»: в Кустаке была перевалочная почта.
   27С установлением Советской власти был образован Кустакский сельский совет, в который вошли 5 деревень: Николаевка, Поповка, Романовка, Смирновка. В них начали появляться машины, конные молотилки, грабли, плуги, сенокосилки, бороны, железные ручные веялки. В 1926 году в Кустаке было 52 хозяйства, проживало 323 человека, из них 163 мужчины и 160 женщин.
   В 1932-м был организован колхоз «Кустак». Середняки и зажиточные крестьяне вступать в него не пожелали, и начались раскулачивания и ссылки. Деревня стала разъезжаться и рушиться: уехало около половины жителей.
   В 1945 году председателем колхоза был Злобин Иван Михайлович. В послевоенные годы в деревне были медпункт, почта, изба-читальня, начальная школа, магазин.
   В 1950-е годы, при укрупнении колхозов, деревни Кустак, Смирновку, Романовку объединили с Кукаркой, где и был образован сельский совет. Магазин перенесли в Смирновку. И к 1960 году деревня Кустак распалась.
   Последним председателем Кустакского сельского совета была Рослякова Александра Иосифовна, а последним председателем колхоза - Овчинников Дмитрий Егорович.
   В Николаевке по переписи 1926 года было 6 хозяйств, проживало 28 человек: 15 мужчин и 13 женщин.
   Поповка располагалась на берегу речки Кустак. Заселяли деревню русские. В 1926 году в ней было 41 хозяйство, проживало 194 человека, из них 100 мужчин и 94 женщины. В 1930-е годы был образован колхоз «Серп и молот». В 1945 году его председателем был Ескин Сергей Харитонович.
   Романовку заселяли переселенцы из Белоруссии. В 1926 году в деревне было 24 хозяйства, проживал 131 человек, из них 69 мужчин и 62 женщины.
   До коллективизации люди жили личным хозяйством: выращивали личным хозяйством: выращивали лен, хлеб, разводили скот, готовили лес и увозили его в Атак. Сюда же, на смологонный завод, везли и корни хвойных деревьев. Зерно отправляли за 4 километра на зерно ток в Смирновку. Школы в деревне не было, дети ходили в Смирновку. Возле деревни находились 3 пруда, в которых было много рыбы, а в лесу - много дичи и зверей. Охотники сдавали пушнину, получая за это деньги. Жители также собирали грибы и ягоды, которых тоже было в достатке.
   В 1933 году образовался колхоз «Красный пахарь», который в 1950-е годы объединили со Смирновкой и Поповкой. Председателем стал Анушенко Григорий Филиппович.
   В деревне был свой клуб и изба-читальня. Многие жители умели играть на музыкальных инструментах - гармони, баяне, балалайке.
   В начале 1960-х годов, после укрупнения колхозов, люди стали уезжать в Смирновку или Кукарку. В настоящее время территория, на которой находилась деревня, распахана, принадлежат эти поля СПК «Кукарский».
    Смирновку населяли, в основном, белорусы из Вятской губернии. Первопоселенцем был Смирнов, который в результате Столыпиной реформы получил надел, находящийся на юго-востоке нашего района. Земли граничили с Тарским районом. Благодаря трудолюбию поселенцев были отстроены хорошие дома в 2 комнаты. В период единоличной жизни в деревне были свои мастеровые по пошиву обуви и одежды, изготовлению саней и телег, дегтярный завод, кузница. Особо славились мастеровые по изготовлению домашней утвари - корзин, коробов, туесов. Этими товарами смирновцы торговали на Тарском базаре.
   В 1926 году в деревне было 32 хозяйства, проживало 179 человек, из них 90 мужчин и 89 женщин.
   В период коллективизации в Смирновке создали артель им. Пушкина. На её базе образовался колхоз «Большевик», просуществовавший до 1947 года, после чего произошло укрупнение и деревня вошла в состав Кустакского сельского совета. Председателем объединенного колхоза стал Чистоусов Алексей Кондратьевич.
   Основным экономическим направлением колхоза было выращивание зерновых: озимой ржи, пшеницы, овса. Выращивали также кормовые культуры: многолетние травы, кукурузу, свёклу, клевер. Занимались разведением овец, свиней, коров, птицы, кроликов.
К 1934 году в Смирновке было 56 семей. В годы Великой Отечественной войны из деревни ушло на фронт около 100 человек, а вернулось меньше 30.
   После проведения хрущевской реформы были соединены три колхоза: Смирновский, Романовский, Поповский. Председателем стал Анушенко Григорий Филиппович. Он смог быстро поднять колхоз на ноги. К 1956 году колхоз имел 2 автомобиля, 6 тракторов, включая гусеничные, мельницу, зерноток, пилораму, ферму (180 коров, 400 голов молодняка, 50 лошадей, большое количество овец, свиней, кур). В 1953-54 годах в деревню было проведено электричество. Ямы для столбов копали сами жители. В 1956 году появилось радио.
   В том же году произошло еще одно объединение деревень: Малиновки, Смирновки, Сыщикова, Кустака, Рубцовки, Кукарки. Так образовался колхоз «Трудовое знамя», председателем которого стал С.А.Волков. С этого времени деревни стали разъезжаться. К 1961 году в колхозе остались лишь 2 деревни: Смирновка и Кукарка. Смирновка продержалась дольше, так как рядом были пруд и лес. Но большая удалённость Смирновки от центра сыграла свою роль, и в 1978 году последняя семья Гордейчиков покинула её, переехав в Кукарку.
   Никольский хутор основали переселенцы из Белоруссии. В 1926 году на хуторе было 18 хозяйств, проживало 108 человек, из них 54 мужчины и 54 женщины.
   Ещё более крохотными были Романовский и Смирновский хутора, начало которым также положили белорусы. В 1926 году в первом из них насчитывалось 5 хозяйств и 26 жителей, а в Смирновском - три хозяйства и 16 жителей. Все эти поселения также давно исчезли с карты района.

На снимках Степана Хрищенко - колхозники из «Трудового Знамени»: М.Дроздова, Т.Семёнова, Э.Злобина, З.Гордейчик, Д.Вершинина; А.Тользяк.
По материалам районного музея истории.

 

 БЕЗ ЗАЩИТЫ, БЕЗ ПРАВА, БЕЗ МОГИЛ, БЕЗ КРЕСТА (Сибирский труженик, №48, 2010 г., С.5)


   Несколько лет в Кейзесском досуговом центре работает дискуссионный клуб «Зеркало». Такое название было выбрано не случайно, ведь встречи и общение здесь заставляют всех задуматься о многом и, в первую очередь, о себе - как бы взглянуть на себя со стороны. На последнем заседании клуба темой разговора стали трагические страницы истории нашей страны - сталинские репрессии. Прелюдией к нему явилась обширная выставка, подготовленная работниками центральной и школьной библиотек. Она вобрала в себя книги и фотографии из семейных альбомов, рисунки учащихся о наших односельчанах, земляках, ставших жертвами человеконенавистнической политики, которую проводил несколько десятилетий коммунистический авторитарный режим.


   За годы политических репрессий более 32 тысяч наших земляков прошли через застенки ГПУ, НКВД, КГБ. Это были крестьяне и рабочие, офицеры и служащие, педагоги и медики, даже студенты и школьники - нет, пожалуй, ни одной категории граждан, которую не задели великие «чистки».
   Учитель истории Сергей Серобабов отметил, что в годы Великой Отечественной войны 1941 -1945 гг. Омская земля приняла десятки тысяч российских депортированных немцев, а также поляков, калмыков, представителей других народов Советского Союза. А после войны эшелоны повезут сюда тысячи жителей Прибалтики, Западной Украины, Молдавии и уже по отшлифо-ванной модели поставят этих ссыльных под контроль комендатур. И только во второй половине 1950-х годов начнется смягчение режима политической ссылки. Однако полная реабилитация наступит нескоро. Лишь в апреле 1992 года будет принят Закон РФ «О реабилитации репрессированных народов». Он коснулся не сотен, и даже не тысяч, а миллионов россиян. Хотя вряд ли найдется такая мера, какой можно измерить страх, боль и слёзы даже одного человека.


Сколько судеб и жизней
На костях и крови
Отдано сталинизму
Из-за ложной любви.
Знайте, дальние внуки
Истреблённых дедов:
Жизнь прошла через муки,
Слёзы сирот и вдов.
Мир погибшим и слава!
Совесть предков чиста.
Без защиты, без права,
Без могил, без креста...


   У большинства людей, расстрелянных и умерших в лагерях, нет даже могилы, негде их родным и близким поставить памятник с дорогим именем. Вспоминает Евдокия Лущенкова, которой было пять лет, когда, в 1930 году, её родителей раскулачили и сослали в Сибирь, в болото:


Я помню всё, я помню след,
Конвой этапа с пяти лет.
Снега, болота и тайгу...
Забыть всё это не могу.
И сколько нас там полегло, -
Их не считал никто, никто!
Не забывайте тех людей,
Что пали без вины своей!


   В знак общей печали о невинно погибших, в знак нашей светлой памяти о них были зажжены свечи - горящие символы наших воспоминаний. Общим памятником расстрелянным и умершим в политических лагерях людям будет многотомная книга памяти жертв политических репрессий «Забвению не подлежит». Её задача - вспомнить всех поименно, высвободить из небытия простых людей, попавших под «колесо истории». Подробно об этой книге и других изданиях на эту тему рассказала сотрудник Кейзесской сельской библиотеки Екатерина Киселёва.
   Я взяла со стенда предложенную ею «Чёрную книгу коммунизма», в ней 750 страниц и пять огромных глав. Однако смогла прочитать лишь 76 страниц: не хватает воздуха, трудно дышать, сжимается всё внутри. Представляю, каково было тем, кто собирал эти материалы, встречался с очевидцами...


О, генеральская тетрадь,
Забытой правды возрожденье,
Как тяжело тебя читать
Обманутому поколенью.


   За последние 15 лет много было сказано о причинах террора против собственного народа. Государство признало вину перед гражданами своей страны. Жертвам выплачиваются компенсации за утраченное имущество, установлена дополнительная пенсия. Но всё это не восполняет тот материальный и нравственный ущерб, который понесли миллионы репрессированных и их семьи.
   Я встретилась в фойе с Марией Семёновной Шарковой (в девичестве Киселёвой), отца которой в 1933 году первым в нашем селе занесли в список для раскулачивания, хотя никаких работников в найме он не держал. Имел пару лошадей, веялку, молотилку. Отобрали у Киселёвых скот, дом, а семье пришлось жить в хлеву. Вернулся отец из тюрьмы, поставил избушку, вступил в колхоз. Но в 1937 году его вновь забрали энкавэдэшники, хотя он честно трудился в колхозе. Из второго заточения Киселев вернулся после войны и вскоре умер. Мать же Марии скончалась, не дождавшись мужа. Мария Семёновна была десятым ребёнком в семье, и теперь сама удивляется, как ей удалось выжить, как сумела она дошагать на этом свете до 85 лет, сохранив любовь к жизни, к людям.


Галина БОЯРЁНОК.

 

 И ЕЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГРОЗИЛ «ЧЕРНЫМ ВОРОНОМ» (Сибирский труженик, №43, 2009 г., С.1,5)


   Историю, как и жизнь, набело не перепишешь
   28По дому Эрна Павловна передвигается с трудом - с помощью табуретки: отставила - сделала шажок. И не мудрено - возраст у нее солидный: через каких-то полгода 90 стукнет. «Я и сама не знаю, как столько прожить смогла, - говорит, будто оправдывается, женщина. - Жизнь у меня такая тяжелая была, столько работать пришлось, что и здоровый мужик бы не выдержал».
   

   Толи потому, что на свет она явилась в мае, а таким людям, говорят в народе, век суждено маяться, то ли в слишком жестокое время пришлось ей родиться, но жизнь Эрну действительно не баловала, все больше преподносила горьких сюрпризов. Конечно, не о такой судьбе для своих детей и внуков мечтал Карл Вебер, когда в начале прошлого века с четырьмя сыновьями приехал из далекой Эстонии в Сибирь. Все, чего он хотел, - это иметь свой клочок земли и трудиться от зари до зари. Землю переселенцы получили сполна, поскольку делилась она по числу мужских душ. Правда, чтобы получить первый урожай, пришлось немало потрудиться. Но работали- то на себя, а не на барина, поэтому сил не жалели. И хотя лишь сказалась самому младшему - Павлу. Парень он был, как говорится, рукастый да башковитый. Женился и зажил в достатке. Детишки пошли один за другим. Павел оказался не только хорошим хозяином, но и заботливым отцом: сам учил старших детей грамоте, счету, приучал по мере их сил к труду.
   Но вся размеренная, относительно благополучная жизнь крестьянской семьи разрушилась в одночасье: ночью приехали на телеге какие-то люди и увезли отца, а на следующий день забрали все имущество: восемь дойных коров, десяток овец, телят, поросят, двух рабочих коней, рабочий инвентарь и солидные запасы зерна. Даже пчел вместе с сотами увезли. Матери с пятью детьми на руках оставили только пустые пчелиные домики да большую серую собаку...
   Все эти события Эрна Павловна прекрасно помнит, ведь ей тогда было уже 11 лет. Из детей она была самой старшей. Спасибо родственникам да соседям. Они не оставили разоренную семью один на один с бедой: дядя коня отдал, соседи телушку продали, бабушка поделилась хлебом, дала кроликов. Но борцы с кулачеством не оставляли их в покое. Однажды, декабрьской ночью, когда мать, оставив детей одних дома, уехала в Кейзес, чтобы смолоть зерно, в дом снова явились незвные гости. Забрали не только скотину из хлева, но и кадушку соленого мяса, припрятанную в соломе на чердаке муку.
   Как все выжили, не умерли с голоду, Эрна Павловна и сегодня удивляется. Отец вернулся домой только через два с половиной года, изможденный, больной. Всю зиму жена его выхаживала, а весной 1934 года он, еще недостаточно окрепший, наравне со всеми пахал землю и сеял зерно. Началась коллективизация, и Веберы, поскольку всегда были людьми законопослушными, одними из первых вступила в колхоз. Надрывались на общественном хозяйстве, получая за это трудодни, не только родители, но и дети. Тяжело: было, зато вся семья была вместе.
   Воскресный августовский день 1937 года Эрна Вебер запомнила на всю жизнь. Она стояла на стогу и укладывала душистое сено, что подавал ей отец. Старший брат подвозил копны, младшие братья и сестры подгребали... Машина приехала прямо на покос. Отца посадили на заднее сидение и увезли. Куда, зачем? Это Веберы узнали только спустя много лет. Оказалось, что через месяц пос-ле ареста его вместе с другими жителями района, зачисленными в кулаки и враги народа, расстреляли в Тарской тюрьме.
   «Я девка крепкая была, высокая, так меня на самую тяжелую работу посылали, - говорит Эрна Павловна. - Лес готовила, веялку крутила. Несколько лет подряд зерно сеяла. Никакой техники тогда для этого не было. Дали мне тяжеленное деревянное лукошко, в которое ведра три зерна входит, и отправили работать вместе с одним дедом. Я за ним следом иду, зерно разбрасываю, пот ручьем, а остановиться нельзя - стыдно отстать. Думаю, дед устанет, сядет покурить, а я отдох-ну. А он так ни разу и не присел. Самокрутку на ходу сворачивал, на ходу курил. И все равно начальство на меня как на врага народа смотрело. Председатель мне много раз говорил. «Не будешь слушаться, вызовем «черного ворона»; и увезут тебя вслед за отцом».
   Дважды приходили сваты в дом Веберов, просили отдать Эрну за хороших парней из крепких семей. Но мать не хотела лишаться такой помощницы. А вскоре война началась, тут уж и вовсе не до замужества было. Да и Победа большого облегчения крестьянам не принесла. Голод и непосильный труд - вот чем запомнилась юность Эрне Вебер. До 60 лет она работала в колхозе и неизменно была в числе передовиков. А семейное счастье обрела уже в зрелые годы: в 46 лет вышла замуж за вдовца Эдуарда Янеса. Его девятимесячной дочурке Танюшке отдала всю нерастраченную материнскую любовь и заботу, И она ей ответила взаимностью: быстро начали называть мамой. И по сей день нет для нее человека дороже: и родней.
   Последние восемь лет Эрна Павловна живет в Седельникове, в семье приемной дочери. По мере сил старается ей помогать в домашних делах. И, несмотря на хвори, оптимизма не теряет. Да и стимул есть - внуки подросли, младшенький, Дима, скоро из армии вернется, старший, Максим, вдруг надумает жениться. Так может еще и правнуков посчастливится понянчить ...
   Сегодня Эрна Павловна окружена заботой и вниманием близких людей. Это, пожалуй, главное, что необходимо человеку на закате жизни. Но, утирая платочком глаза, произнося слова с трогательным эстонским акцентом, моя собеседница призналась: «Я ведь до сих пор бессонными ночами все думаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы папу нашего не убили и нас, детей, голыми, босыми не оставили?»...


Елена ФЕДОРЕНКО.
На снимке - Эрна Павловна Вебер.


 НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ ЭРНЫ И ИВАНА ШТРАСГЕЙМОВ (Сибирский труженик, №43, 2014 г., С.6)


   Эрна Штрасгейм родилась в Саратовской области, в деревне Ней-Франк в семье Екатерины и Фридриха Бернгардтов. Семья из восьми человек жила тогда в большом доме: настоящая усадьба с собственным яблоневым садом. Но продлилась идиллическая картина недолго - грянули годы войны, и семье пришлось бросать все нажитое. Приказ о выселении поволжских немцев был четок: три дня на сборы. Как много может увезти на подводах семья из восьми человек? Выживать в пути было сложно, и два ребенка не смогли перенести тяготы, умерев по дороге в Сибирь.
   Наконец добрались до места ссылки - деревни Хмелевка Седельниковского района. Брата Эрны Ивана и отца Фридриха отправили в трудовую армию, и до 1950-х годов вестей от них не было. Наконец и трудовые армии начали распускать, вернулся домой Иван, а вот отца Эрна уже не дождалась - он умер. Все женщины в семье - мама Екатерина, сестра Ирма и сама Эрна работали в колхозе с утра и до ночи. Работали, не жалея сил, с полной отдачей.
   Между тем в Унаре жил уроженец той же деревни Ней-Франк, такой же ссыльный немец Иван Штрасгейм. Жил вместе со своим отцом, мать убили во время ее пребывания в трудовом лагере. История оказалась банальной и вместе с тем бесчеловечной: женщина, желающая увидеть своего сына, накануне Нового года отправилась домой. Конечно же, многие из попавших в трудовой лагерь, тоже захотели передать подарки своим детям, и они попросили об этом Маргариту. Но удача тогда отвернулась от женщины: по дороге она встретила пару колхозных трактористов, которые позарились на подарки и просто-напросто убили её, ударив по голове гаечным ключом.
   Познакомились Иван и Эрна через общих друзей, сблизились благодаря общему несчастью, а в 1955 году сыграли свадьбу, у них родилось четверо детей.
   В 1960 годах у Ивана Штрасгейма возникла необходимость съездить в Унару (к тому моменту молодая семья перебралась в Седельниково). Автобусы в то время не ходили, и добираться пришлось пешком. Однако в памяти людей еще не угасли воспоминания о войне, и немцу Ивану пришлось на своем опыте узнать это. Пойманный несколькими «сердобольными патриотами», он чуть было заживо не был похоронен в яме. Благо об этом бесчинстве вовремя узнал тогдашний председатель колхоза и остановил преступление.
   Несмотря на то, что репрессии закончились, народ еще долго не мог смириться тем, что под боком живут немцы, пусть даже и свои, поволжские. В их адрес частенько летели оскорбления.
   Между тем Эрна и Иван никогда не пытались как-то отомстить своим обидчикам, со временем заслужили доверие своих односельчан и установили со всеми добрососедские отношения.
   Сейчас в дом 84-летней Эрны Штрасгейм частенько заглядывают четверо ее внуков и один правнук. Они не хотят оставлять бабушку без своей заботы, как она никогда не оставляла их.
   Я встретился с внучкой Эрны и Ивана Штрасгеймов Екатериной Кильковой и вот что она мне рассказала:
   - Они, наверное, самые лучшие дедушка с бабушкой в мире! Очень многие из моих умений по хозяйству переняты именно у них. Они всегда учили меня любить труд, заботиться о близких.
   В детстве я очень часто оставалась дома у дедушки и бабушки, и царившая там атмосфера благодушия мне очень нравилась. Они всегда жили мирно, и я не помню, чтобы между ними были какие-то размолвки, словно они - одно целое. Наверное, это и есть настоящая любовь.

Роман ХРАМОВ.

 

 ВСЕМ, КТО БЫЛ КЛЕЙМЕН 58 СТАТЬЕЙ (Сибирский труженик, №44, 2012 г., С.5) 

 

Посвятили урок истории старшеклассники и их наставники

Всем, кто клеймен был статьёю полсотни восьмою,

Кто и во сне окружен был собаками, лютым конвоем,

Кто по суду, без суда, совещаньем особым

Был обречен на тюремную робу из гроба,

Кто был с судьбой обручен кандалами, колючкой, цепями,

Им – наши слезы и скорбь, наша вечная память!

 

   Необычно прошел урок истории у старшеклассников средней образовательной школы № 1. Они были приглашены в досуговый центр «Светоч» на тематический вечер, посвященный дню памяти жертв политических репрессий. Вели его старшеклассники Алена Михайлицына, Влад Яук и библиотекарь детской библиотеки Юлия Сабаева.

   С первых секунд урока ребят заворожила песня Игоря Талькова «Россия». По той тишине, которая стояла в зале, было понятно – слова этой песни затронули сердечные струны ребят и дали возможность задуматься, что в действительности для нас означает слово Родина. Это не просто песня – это стон многих наших людей, которые погибли во время политических репрессий.

   Знание прошлого Отечества делает человека богаче духом, тверже характером и умнее разумом.

   История требует уважения к себе, как и дедовские могилы, а культура народа всегда зависит от того, насколько народ ценит свое прошлое (Валентин Пикуль).

    Репрессия – это кара государства за действия против него. Но большинство россиян 30-40х годов прошлого века даже не помышляли о каких-то действиях против власти и своей страны. Гибли люди невинные: соседи, друзья, сестры, родители из-за доносов. По одному росчерку пера с куполов церквей летели на землю кресты, а со звонниц – колокола. В стране началось бесчинство мракобесия – одни подслушивали других, вторые писали пасквили на третьих, четвертые по ночам приезжали на «черных воронках», забирали людей и увозили их в неизвестность…

   А «самые из самых» вершили суд. Страшный суд. Вот так запросто одни решали судьбу других.

   В Седельниковском районе сегодня живут 90 человек, которые признаны пострадавшими от политических репрессий. На урок была приглашена уроженка деревни Лебединки Татьяна Дмитриевна Грицына, которой недавно исполнилось 92 года, а в страшные годы ей было всего 11 лет.

   14 мая 1931 года по доносу ее семья была выслана на васюганские болота за то, что дедушка купил теребилку для шерсти, а в то время это считалось «роскошью». Повлияла на горькую участь их семьи и людская зависть. Приехали «строгие дяди», забрали скотину, выгнали семью из дома на улицу, посадили на телегу и, не дав ни с кем попрощаться, увезли в Екатериновку, а уже оттуда на барже отправили в неизвестность…

   Другой героиней необычного урока истории стала моя бывшая учительница Мария Константиновна Климашенко – добрейшей души человек. Мы всегда любили и любим её, говорим при встрече самые теплые слова – она их заслужила своим отношением к нам, тогда еще совсем крохам. Пример во всём и всем она и сейчас. Сидя в зале, я была бесконечно рада и счастлива, что моя учительница здорова и смогла в свои 93 года стать героиней урока истории, но одновременно было и стыдно, что многого не знала о ней. Репрессивное время коснулось и ее семьи. Тогда Мария Констатнтиновна жила вместе с родными в деревне Нифоновке. Устоять в это невыносимо тяжелое время помогло доброе отношение односельчан – в Нифоновке никто никому не завидовал.

   Обо всем, что произошло в их жизни не напишешь, но всем сидящим в зале стало ясно: одну судьба опалила бесчинством того мракобесного времени, другую – провела стороной, хотя жили в нескольких километрах друг от друга.

   Татьяне Дмитриевне и Марии Константиновне вокальный дуэт «Заплутавшее счастье» в составе Веры Сластниковой и Елены Екимовой подарил замечательную песню их молодости, от которой им стало немного теплее на душе. Минутой молчания и зажженной свечой помянули собравшиеся всех погибших, по которым прошелся каток репрессий. А песня в исполнении Сергея Зыкова «Дай Бог» заставила школьников и всех присутствующих на этом уроке еще раз задуматься над тем, почему нужно уважать и ценить людей, которые живут рядом и не терять человеческого облика. Люди, которых накрыло черное крыло смерти, завещали нам, близким людям, свою любовь. Поэтому мы живем сегодня и за себя, и за них!

Галина БИЧИЛОВА, художественный руководитель КДЦ «Светоч»

 

 ПИСЬМО ИЗ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА НА МНОГОЕ ОТКРЫЛО ГЛАЗА (Сибирский труженик, №43, 2015 г., С.5)

 

10   Просматривая списки реабилитированных по нашему району, с удивлением обнаружил там Галину Викторовну Желещикову. Три года назад в их семью пришло письмо из Санкт-Петербурга от двоюродного племянника Вячеслава Николаевича Васильева, в котором лежал документ, говорящий о том, что она является дочкой Виктора Сергеевича Кривенко, главы кулацкого хозяйства, высланного из города Туапсе Краснодарского края в Омскую область.  Чем же он помешал советской власти? Оказывается, было чем. Отец Виктора Кривенко был человеком не бедным: помогал финансовыми средствами в строительстве церкви в Туапсе, был дворянином по происхождению. Сегодня на железной дороге недалеко от этого города стоит станция Кривенская, названная в честь деда Галины Викторовны. Кстати, там недавно открыли мемориальную доску в его честь. Благодаря деньгам, в том числе и Сергея Кривенко, была построена железно дорожная ветка. Все это «раскопал» Вячеслав Васильев. А Галина Викторовна и не догадывалась о своем дворянском происхождении. Она родилась рядом с селом Васис нынешнего Тарского района. Для неё отец – токарь в Сельхозтехнике. Он был грамотным, умел очень интересно рассказывать. Вечером все восемь детей рассаживались кружком и готовы были долго его слушать. Как и многие селяне, держали корову и другую скотину. Но однажды пришли люди в погонах и забрали со двора их кормилицу. Галина Викторовна на всю жизнь запомнила их начальника по фамилии Шат. Жили дальше, как и все небогато. В первый класс Галине пришлось пойти в отцовских валенках. Но и их она берегла. Однажды по нужде выскочила на улицу босиком, за что ей попало от учительницы. Папа тоже обучал васисских мальчишек, только не грамоте, а токарному делу, ведь до ссылки в Туапсе работал учителем в школе. Взрослые это знали, а в семье и не догадывались, что их отец когда то учительствовал.

   После письма Вячеслава Васильева Галина Желещикова поняла, в каком положении были директор школы, учителя и начальник Сельхозтехники приходившие к ним на праздники. Только теперь она осознала, что эти люди отца уважали, несмотря на реальную угрозу карьер ному продвижению и даже жизни со стороны карательных органов. Бабушка Галины Викторовны тоже подверглась репрессиям. Она работала врачом, была из «прослойки», из интеллигентов, которую большевики тоже старались уничтожить. Её арестовали в больничной палате и прямо в халате отправили с сыном в Сибирь. Варвара Людвиговна не доехала до места назначения совсем немного, она умерла на руках у сына в Таре.

   Отец так и не вернулся в Туапсе, умер он в городе Ленинабаде в Таджикистане, куда они с женой перебрались к сыну. После бурных событий 1990-х пришлось и матери перебраться к дочке в Ростов-на-Дону, где она обрела покой. Все это рассказал в письме её брат из Санкт-Петербурга.

P.S.

11

   И я тоже не думал, что и в нашей семье кто-то был репрессирован. Занимаясь своей родословной, никак не мог выяснить судьбу моего прадеда. Были у меня сведения, что в свое время его, как кулака, советская власть ссылала в Сибирь. Потом он вернулся домой, в Сандовский район Калининской области. Что меня натолкнуло на это, не помню, но я отправил по нему запрос в Управление Федеральной службы безопасности по Тверской области и через некоторое время получил ответ. То, что в нем было написано, меня просто потрясло: «Цыбарев Михаил Васильевич 1855 года рождения уроженец деревни Никониха Сандовского района Калининской области арестован 19 июня 1937 года. Постановлением тройки УНКВД КО от 25 августа 1937 года приговорен к высшей мере наказания – расстрелу. По заключению Тверской областной прокуратуры от 2 апреля 1989 года Цыбарев М.В. реабилитирован».

   В моей семье об этой истории никто никогда не говорил. Может, кто-то и знал, но молчал напуганный репрессивными методами, применявшимися к своим гражданам советским государством. До сих пор не могу понять, какую угрозу государственному строю мог представлять 82-летний старик. Государство расстреляло ни в чем не повинного человека. В 1989 году его реабилитировало, но даже не удосужилось довести эти сведения до родственников.

 

12СПРАВКА «СТ»

   Закон РФ «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года № 17611 содержит формулировку, полностью отражающую как содержание данного законодательного акта, так и дальнейших правовых актов, его дополняющих: «За годы Советской власти миллионы людей стали жертвами произвола тоталитарного государства, подверглись репрессиям за политические и религиозные убеждения, по социальным, национальным и иным признакам. Осуждая многолетний террор и массовые преследования своего народа как несовместимые с идеей права и справедливости, Федеральное Собрание Российской Федерации выражает глубокое сочувствие жертвам необоснованных репрессий, их родным и близким, заявляет о неуклонном стремлении добиваться реальных гарантий обеспечения законности и прав человека. Целью настоящего Закона является реабилитация всех жертв политических репрессий, подвергнутых таковым на территории Российской Федерации с 25 октября (7 ноября) 1917 года, восстановление их в гражданских правах, устранение иных последствий произвола и обеспечение посильной в настоящее время компенсации материального ущерба».

   К примеру, подлежат реабилитации лица, осуждённые по так называемым контрреволюционным статьям, другими словами – по политическим мотивам, включая «экономических контрреволюционеров» и «вредителей». После смерти И.В. Сталина Президиум ЦК КПСС затребовал от правоохранительных органов СССР данные о численности осуждённых за «контрреволюционные преступления». В докладе, представленном в феврале 1954 года генеральным прокурором СССР Руденко, министром внутренних дел Кругловым и министром юстиции Горшениным, было сообщено о 3777380 осуждённых по контрреволюционным статьям с 1921 года по 1 февраля 1954 года, из них к высшей мере наказания были приговорены 642980 человек, заключены в лагеря и тюрьмы – 2369220 человек, к ссылке и высылке – 765180 человек. Около 2,9 млн. человек были осуждены внесудебными органами (коллегией ОГПУ, «тройками» и Особым совещанием), около 900 тысяч человек – судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией Верховного Суда. Примерно схожие сведения – 3778234 репрессированных и 786098 расстрелянных были опубликованы в 1990 годах сотрудниками КГБ.

Сергей Казаев. Фото автора

 

 ТОТ СТРАХ ОСТАЛСЯ НА ВСЮ ЖИЗНЬ (Сибирский труженик, №43, 2011 г., С.8)

13

   30 октября мы ежегодно вспоминаем тех, кто в разные годы подвергся репрессиям по политическому, социальному или национальному признакам. Эти события не обошли стороной и Кейзес. Самые ранние сведения о репрессированных датируются концом 19 века. Так, по данным за 1893 год, в Кейзесе числилось более тридцати крестьян из числа ссыльных.

   В годы Гражданской войны террор и репрессии стали обоюдными: «красные» расстреляли священника, начальника почты и школьного учителя, а колчаковцы – партизан, боровшихся с белогвардейцами. 

   Но самая страшная волна накрыла наш край с началом коллективизации и «великой чистки» 30-х годов. Десятки зажиточных крестьян из Кейзеса и окрестных деревень, добившихся благосостояния тяжким трудом, были раскулачены и сосланы на Кулай. Под эту же категорию попали и крестьяне-единоличники, отказывавшиеся сдавать зерно государству или продававшие его частным лицам. В 1937-м карательные органы по ложным доносам стали арестовывать уже и рядовых колхозников. Порой дело доходило до абсурда. Евстафий Лобанов, 80-летний неграмотный старик, был в буквальном смысле снят с печи и обвинён… в шпионаже в пользу немецкой и японской разведок. Многие из арестованных в те страшные годы после короткого «следствия» и суда особой «тройки» НКВД были расстреляны в Таре. 

   По обвинению в контрреволюционной деятельности к шести годам был приговорён отец 12 детей Иван Дмитриевич Задиранов. В 1937 году к десяти годам лагерей приговорён бывший председатель колхоза «Герой труда» из деревни Песочное, отец восьмерых детей Семён Алексеевич Киселёв. Петра Яковлевича Попкова в этом же году обвинили в принадлежности к контрреволюционной кулацкой группе за то, что он не вступил в колхоз и не явился на собрание, на котором районное начальство давало «разгон» кейзесским колхозникам за «плохую» работу. Вечером того же дня он был арестован, а спустя некоторое время сослан в горно-шорский лагерь на Алтай, где через полгода и скончался от простуды, потому что всю зиму работал на лесоповале в летней одежде. В 1941 году был арестован и приговорён к расстрелу за пособничество кулакам председатель колхоза «1 августа» из деревни Благовещенка Сергей Захарович Ефимов, отец десяти детей. На суде расстрел был заменён на 10 лет ИТЛ. В 1943 году он умер. С началом Великой Отечественной войны в Кейзес прибыли новые репрессированные, теперь уже по национальному признаку – 20 немецких семей. Многим из них на сборы было отведено несколько часов. Всё, что смогла взять с собой в Сибирь Мария Игоревна Фаренбург, – сына и лютеранский молитвенник. Роберт Иванович Пфайф семилетним мальчишкой пережил все ужасы высылки: – Маму Эмилию, меня и ещё пятерых моих братьев и сестёр погрузили в вагоны для скота и повезли в неизвестном направлении. Дорогой не кормили, а умерших от голода просто выбрасывали с поезда. Через полгода от болезней и голода умерла младшая сестра… Жизнь Якову Баскалю, его матери и ещё десятку «переселенцев» спасла корова, которую они взяли с собой и съели по дороге. Анна Альфредовна Зигфрид, мама Ирины Дмитриевны Храмовой, как и десятки тысяч советских немцев, была мобилизована в трудармию. Многие из репрессированных и их дети не хотят сегодня вспоминать о тех днях ужаса и нескончаемого страха, а некоторые до сих пор хранят недоверие к государству, которое не один раз их предавало.

Сергей СЕРОБАБОВ,

учитель истории Кейзесской СОШ.